«Правило подтверждается исключением» — эта мысль Карла Шмитта, переложенная Джорджо Агамбеном, сегодня звучит как аксиома, определяющая не только юридические, но и биополитические горизонты современности. В статье мы проследим, как исключение перестало быть лишь аварийным клапаном государственного механизма и превратилось в его основу, внутри которой «всё возможно».
Исключение как «включённое исключённое»
Агамбен берёт у Шмитта формулу «суверен тот, кто решает о состоянии исключения», но мыслит её археологически: уже у древних греков «битва гигантов вокруг бытия» (gigantomachia peri tes ousias) разворачивалась между «общим» и «частным», где исключение становилось способом включить запретное в поле политического.
- Суверен отодвигает zoe (голую жизнь) за порог права, но именно этот акт включает её в сферу власти.
- Так рождается биополитическое тело: не гражданин, а «homo sacer», чья жизнь может быть убита, но не принесена в жертву.
Парадокс: чем жёстче исключение, тем полнее охват властью. Лагерь — не периферия, а матрица современного государства.
Лагерь, или топология исключения в XX–XXI веках
Концентрационный лагерь Ганны Арендт
Арендт показала: для денатурализованных евреев международное право оказалось ненужным, ибо они уже находились в зоне исключения. Внутри лагеря «всё возможно», потому что здесь применим только порядок суверенного произвола.
Лагерь-мигрант
В XXI веке лагерь перемещается на границу. Беженцы становятся homo sacer нового типа: они включены через исключение из правового пространства ЕС, США или Австралии. Их жизнь голая в точном смысле Агамбена: она не защищена законом, но управляема им.
«Нормализованные исключения» Гоббса и Агамбена
Гоббсовский Левиафан уже строился на договоре, который высвобождает суверену право на насилие в «естественном» состоянии. Агамбен же показывает, что сегодня война и чрезвычайное положение становятся нормой:
- Терроризм → постоянное ЧП.
- Пандемия → карантин как глобальное исключение.
- Экономический кризис → чрезвычайные меры, не отменяемые никогда.
Так война перестаёт быть исключением и превращается в способ управления миром.
От Кьеркегора к Шмитту: повторение без повторения
Датский мыслитель настаивал: повторить, значит сделать новое. Шмитт же в Политической теологии утверждает: исключение не может повториться, оно сингулярно. Агамбен снимает это противоречие:
Исключение повторяется как невозможность повторения.
Каждый лагерь уникален, но структура исключения та же. Так повторение становится политико-теологическим механизмом, в котором будущее уже содержится в прошлом.
Covid-19: цивилизация карантина
Весной 2020-го Агамбен вызвал бурю, заявив, что «коронавирус стал поводом для изобретения исключения». Спустя шесть лет спор лишь обострился:
- Карантинные меры не отменены до сих пор в ряде стран.
- «Зелёные паспорта» превратились в постоянный биометрический контроль.
- Государство расширило поле голой жизни, включив в него уже не мигрантов, а всех.
Храбрость лишённых надежды
Казалось бы, перед нами тотальное безвыходное поле. Однако Агамбен предлагает иную стратегию:
- Бездеятельность как форма сопротивления: отказ от действия, которое только воспроизводит структуру власти.
- Храбрость лишённых надежды: мышление, которое не ждёт «возвращения нормы», а снимает само различение нормы и исключения.
«Истинный оптимизм — это храбрость тех, кто не верит в спасение, но продолжает мыслить» — этот лозунг Агамбена звучит как вызов эпохе тотального исключения.
Если современное государство зиждется на исключении, то задача мысли — не отменить исключение, а раскрыть его парадоксальную структуру. Только осознав, что включённое исключённое уже само по себе размыкает границу между «внутри» и «вне», мы сможем выйти за пределы лагеря — не географически, а онтологически.
Итальянский философ остаётся не просто критиком биополитики, а архитектором нового поля возможностей, где жизнь больше не «голая», а форма-жизнь, несводимая ни к праву, ни к исключению.